Регистрация
Справочная
Регистрация
Справочная

Современное искусство

Все о современном искусстве

Марта Кетро. Отрывки из книги «Улыбайся всегда, любовь моя!» (дополнение к интервью)

08.06.2007Жу408 просмотров

Я повторяюсь - мы не были влюблены в розово-страстном смысле этого слова, но из нашей длительной дружбы выросла такая всеохватывающая привязанность, что даже не было нужды завладевать друг другом и находиться рядом постоянно.

Я повторяюсь - мы не были влюблены в розово-страстном смысле этого слова, но из нашей длительной дружбы выросла такая всеохватывающая привязанность, что даже не было нужды завладевать друг другом и находиться рядом  постоянно. В этой привязанности вполне мог поместиться остальной мир, и я помню, как моя нежность распространялась, раскидывала крылья прямо от метро Пионерская, осеняя и мокрую дорожку, и светофор, клёны и ларёк со сладостями, ступеньки, ведущие в его двор, и сам двор, и рыжего кота в  нём, подъезд, где на первом этаже всегда пахло щами (я приезжала туда недавно – щами пахнет до сих пор), лестницу, чёрную дверь квартиры и саму квартиру, с его барабанами, одеждой, благовониями,  с ним. Поэтому, когда появилась Розочка, и он сказал, что её тоже нужно полюбить, мне показалось нетрудным включить и её в круг своей нежности. Как Цветаева писала – «Сонечка была дана мне на подержание» - так и мне хотелось держать её, как голубку, в руках, и чтобы сердце её билось мне в ладонь. У неё было худое и прямое тело, как осинка, с родинкой под левой грудью, казавшейся третьим соском. Когда начинался приход, она снимала штаны и оставалась с голой попой, и это был совершенно асексуальный детский жест подчинения – я ещё маленькая, я без трусов, можно меня наказать или посадить на горшок. Я гладила её худую вздрагивающую спину и говорила «бедный одинокий ребёнок, девочка, о чём ты молчишь?», потому что мне казалось, что горло её вечно сжато невысказанной просьбой о жалости. Она уходила в соседнюю комнату и плакала на полу в одеялах, а я, задыхаясь от нежности (я знаю, как скомпрометирована эта фраза, но никуда не деться от неё, от нежности, заполняющей грудь и горло, выступающей сквозь кожу, терзающей руки желанием прикасаться и гладить), оставалась сидеть, слушала  плач, купаясь в её чувствах. Не в обиде, а в том, что наша девочка так сильно живёт, так открывается и изливает своё сердце. Он учил меня уважать чужой приход, не мешая человеку постигать всю меру его отчаянья, одиночества и личной смерти. И принять его, когда он вернётся в поту и в соплях, огладить его несчастное трясущееся тело, прижать его голову к своей груди и сказать все-все слова любви, какие найдутся в твоей душе. Поэтому я просто сидела и ждала, когда она придёт ко мне. Не дождалась, уехала домой, и по дороге вспоминала биение её сердца в моих ладонях. И утром тепло не покинуло меня, я проснулась с любовью и позвонила ей, чтобы сказать – люблю тебя, а она ответила – я тоже.
Через пару дней он снова позвал меня.  Мы лежали, обнявшись, и негромко разговаривали о всякой всячине, как привыкли – о погоде, о концертах, о его занятиях с учениками. Розочка сидела у нас в ногах, под лампой, и делала коллаж, вырезая картинки из журналов «Факел», «Она» и какого-то порно. Время от времени она звала нас посмотреть, а мы говорили «не хочется, Розочка», и продолжали болтать. Она ушла в соседнюю комнату и включила Цезарию Эвору, и он сказал ласково: «Розочка грустит. Она всегда слушает «Содад», чтобы поплакать». Я спросила, не уйти ли мне, а он сказал – рано, и я вдруг стала говорить ему о любви, о нашей с ним неизбежности друг для друга, не меняя интонации, тем же тоном, что и о погоде, спросила – «почему ты не женишься на мне?», а он ответил, что ему нужна такая же, как он, расп..дяйка, «жена барабанщика», понимаешь, не «мама», а такая же, как Розочка. Я почувствовала острую жгучую обиду, я давилась дыханием, а он очень внимательно смотрел на меня, гладил по лицу и говорил: «да, да, как больно, девочке больно, как ты красива, когда живёшь». И я отдавала ему своё мокрое лицо,  - несчастные глаза с розовыми прожилками, покрасневший нос, распухшие потрескавшиеся губы, поперечную морщинку между бровей, усталую кожу, местами шелушащуюся от мороза, а местами с чёрными точечками пор – обнажённое, открытое, стремительно стареющее лицо, а он всё повторял «как же ты красива».
Потом он пошёл сделать чай, и по дороге заглянул к Розочке.
И тут я услышала её крик. «Стерва, стерва, сука какая, я тут плачу, а она не жалеет меня, не утешает. Ты говорил, надо её любить,  а она не хочет мне помочь, змея фальшивая». Она роскошно, во весь голос кричала, а потом устала  и начала хлопать дверью – громко, сильно, так что побелка сыпалась, она била и била дверью об косяк, потому что не могла ударить меня. Он сказал: «вот теперь, пожалуй, пора». Я вышла в коридор,  припудрила лицо, подкрасила глаза и губы, надела сапоги, куртку, заглянула в комнату и сказала: «Ребята, спасибо за спектакль, стоило бы продавать на него билеты, но чтобы я согласилась на это ещё раз, вам, пожалуй, придётся мне приплатить»
И больше не приходила к нему, пока они не расстались.


***

Часы на видеомагнитофоне всё время показывают 0:00 и мигают. Я двигаюсь вверх-вниз и смотрю, как они подпрыгивают и расплываются.
Нельзя закрывать глаза, потому что я увижу другое лицо, тело, кусок плеча. Я некстати вспомню, как это, когда вообще не думаешь «повернусь так»,  «ногу сюда», «коленку больно» - потому что взлетаешь, проваливаешься, скользишь, потому что законы физики утратили свою силу полчаса назад, вместе со всеми другими «божескими и человеческими». Можно открыть глаза и неожиданно  упереться взглядом под кровать, в пепельницу,  или очнуться от ледяного прикосновения стены, или нога запутается в тёплом и пушистом, которое окажется кошачьим боком – пришла и спит, бедная.
И, не пытаясь уточнить своё положение в пространстве, снова закрыть глаза, и тебя продолжат кружить и свивать руки, на которые можно упасть, повиснуть, потому что ты всё равно невесома. Во рту всегда горько и сухо, потому что он курит, пить всё время хочется, но стакан где-то под кроватью,– где-то в другом прохладном мире, стоит, пока я здесь, в огне, летаю, танцую и умираю.
А потом, из пламени и пота – в холод, я протяну вздрагивающую руку – медленную, длинную, слабую руку, на которую мы оба смотрим, как на чужую незнакомую вещь – она движется, крадётся, а мы не знаем, куда, и следим с лёгким любопытством. Как она дотягивается наконец, слепо ощупывает стакан, с небольшим  усилием отрывает его от поверхности, так, что вода плещется, обдаёт холодом пальцы, и рука начинает медленно возвращаться назад, с добычей, но неожиданно ослабевает кисть – нет, не могу. И стакан с лёгким стуком возвращается на пол. И тогда он, мужчина, поднимается на локте, одной рукой берёт стакан, а другой приподнимает её голову, так чтобы она могла напиться. И она опускает лицо в стакан, сквозь сбитое дыхание пытается пить, проливает капли на подбородок, а потом отрывается, так и не утолив жажды.
Она, не я.
 Поэтому я не закрываю глаза и смотрю на мигающие цифры – или буквы. Они двигаются вверх и вниз, потом по кругу, всё быстрее, расплываются, вспыхивают и замирают. О:ОО Я встаю и иду в ванную. Там, над раковиной небольшое зеркало висит под углом, наклонённое так, чтобы отражать лицо, шею и грудь. Я вижу растрёпанные волосы,  совершенно детское лицо, с чуть вывернутыми обветренными губами, несчастные жёлтые глаза, которые, кажется, собрались переполниться слезами. И я говорю ему, лицу, - ты что, ты что, ты что делаешь со своей жизнью? И глаза всё-таки переполняются, и приходится вытирать нос куском мягкого бумажного полотенца, и думать, что жить ещё долго, а как будто жизнь кончена, кончена.
Но долго ведь так нельзя, ведь даже не кровь впитается в песок – тепло сквозь пятки уйдёт в кафельную плитку на полу, и останется только переступить с ноги на ногу и вернуться в постель.


***

Около шести я вышла погулять, в зелёных штанах с лисой,  вышитой на коленке, и в оранжевой футболке. Сегодня я принесу удачу всем, кто меня встретит, ну, как верёвка повешенного, поэтому нужно выбрать достаточно людное место, чтобы осчастливить максимальное количество народу. Пушкинская-Тверская-Охотный ряд-Детский мир-Лубянский проезд-Маросейка-Покровка-Чистые пруды-Мясницкая-Кузнецкий мост. Если вы хоть немного знаете Москву, то поймёте, что это маршрут потерявшейся собаки.
Во время долгих пеших прогулок я пытаюсь собрать немного себя, хотя бы по частям, как в квестах, но находятся только тексты, и я обычно удовлетворяюсь этим. К сожалению, они становятся всё хуже и хуже – без меня.
Мне говорят «девочка, купи носочки, носочки, девочка», мне говорят «абрикос сладкий по писят», мне говорят «красавица, помоги на хлеб». Я говорю «мне ничего не нужно», я говорю «у меня ничего нет», и то, и другое, - правда. И уж тем более, мне не нужно погадать, и так знаю, что меня ждёт успех и счастье – если конечно я почувствую себя.  Не лучше, а просто – почувствую себя. 
Я совершенно спокойна. Но вот рядом что-то щёлкает, и меня бросает в жар от ужаса, – а всего лишь сменилась картинка на механическом рекламном щите. Раз – и счастье в чём-то другом. А я оказывается, боюсь смерти. Ещё боюсь увидеть дохлую кошку, как только вижу на земле непонятный предмет, то первым делом думаю, что это дохлая кошка, и сразу отчаиваюсь. А это может быть причудливо скомканный пакет.
Кстати. Когда всё только начиналось, мы гуляли с х поздним вечером в районе Багратионовской, и я говорила:
- У меня такое впечатление, что ты способен интересоваться женщинами, только накурившись.
Он ничего не ответил, но мне так понравилась эта мысль, что я повторила:
- Ты только под гашишем можешь трахаться? – и, без паузы, - Ой, я на что-то мягкое наступила.
- Это была мёртвая собака, - ответил он.
И я содрогнулась от ужаса и отвращения. И спросила:
- Правда?
- Нет. Но мне хотелось, чтобы ты перестала говорить.
Вот. Я хочу сказать этому голосу в моей голове, который бубнит и бубнит без интонаций,  хочу сказать ему: «мёртвая собака», - чтобы он замолчал.
Впрочем, нечто подобное уже было у Линор Горалик, стоп-слово для бога. А странно то, что она меня восхищает, но встречи с ней я не ищу. Зачем? Она человек хороший, талантливый и трудолюбивый, а потому успешный, - и какое утешение для себя я найду в таком положении вещей?
И ещё. Люди, кроме прочего, делятся на тех, кто живёт на святой земле, и  тех, кто на проклятой. К географии это отношения не имеет, просто, как в метро, одни ступают по белым плиткам, а другие по чёрным. И цели могут быть разные, по святой земле можно ходить, пытаясь осквернить её, и по проклятой – чтобы спасти. Но я предпочитаю не единомышленников, а идущих по той же земле, что и я.
Даже если устремления у нас не совпадают, мне всё-таки ближе те, у кого земля горит под ногами.
Рейтинг: 0 (0 голосов).

Комментарии / Написать новый

08.06.2007 Жу

Интервью с Мартой Кетро можно прочесть [url=http://contemporary_art.presscom.org/3949.html]здесь[/url]

Ответить

Тоже хороший текст. Только я не люблю Линор Горалик и не понимаю, что это все с ней носятся? Заурядная девушка, эдакая отличница с филфака, не более, хотя и не менее...

Ответить

Последние абзацы слабее первых.

Ответить

Хорошая проза, но у Марты есть и получше.

Ответить